Был тот час, когда начинают летать чайки, когда перешептываются и перекрикиваются подростки, и ветер тащит мусор по тротуарам. Каждый готовится к вечеру как умеет, но не наступил еще вечер, и закрываются магазины, и открываются окна кухонь, и ничего не происходит. Но тут кто-то этажом выше грохнул сковороду на плиту, и зашипел чеснок в масле, и метнулась сорока через двор, и раздался звонок в дверь.
Ты приходишь не потому, что хочешь, не потому что должен, а потому что не переносишь это время суток — одному сидеть и ждать Вечера: свидания, сплетни, камыши сговоров и предвкушений, толкотня в барах, и густые ресницы барышень, и модные кружевные их юбки и ужасно тяжелые странные ботинки, несущие их сквозь паутину вечера, а, если повезет, и еще дальше, под гирлянды ночи.
Мы же с тобой вечером пьем чай, а потом я учу тебя рисовать.
Сегодня особенный день. Сегодня подростки перекрикивались тише чаек, и я слышала шелест голубиных крыльев в дворе так отчетливо, так близко, будто они проросли у меня за ушами. И сплетен и свиданий было чуть меньше, и двор был похож на разоренное гнездо привычек и удовольствий — все растащил карантин.
Сегодня особенный день потому что мы, кажется, нарушаем карантинные привычки, проросшие, что бамбук, сквозь наши дни. Мы должны сидеть дома и не видеться ни с кем “без крайней необходимости”, а ты пришел рисовать.
Мы познакомились полгода назад, когда я расклеивала объявления о своих уроках по супермаркетам. Однажды, когда я только пришпилила свой листок между объявлением о продаже холодильника и рекламой курсов медитации, за мной остановилась длинная сухощавая фигура и со стрекозьим любопытством замерла. Я улыбнулась тебе, а ты мне нет. Ты покраснел и метнулся к выходу, одновременно неуклюже и стремительно, будто дерево, которое куда-то опаздывает.
Сегодня особенный день, потому что рисовать мы будем круг. Тебе каждый раз тревожно получать задание, и потому я никогда не начинаю с задания и демонстрации, а рассказываю сначала что-то из истории искусства. Нет другой такой фигуры, о которой можно так долго говорить, нет места на карте, где не склонили бы голову перед кругом, колесом, кольцом, круговоротом. Столько теорий, кто из художников Возрождения мог нарисовать совершенный, божественный круг от руки. Если я все-таки поскользнусь на лестнице своего рассказа и произнесу что-то совсем неживое вроде “круг — символ совершенства”, мы оба немного опечалимся в сумерках, и я включу лампу. И ты нарисуешь пятьдесят, не меньше, очевидно несовершенных кругов, кругов кособоких и примятых. И тогда я поставлю тебе пластинку и уйду в другую комнату.
Ты продолжишь сжимать в руке карандаш и, дыша беззвучно, будто в игре в прятки, прикасаться ребром грифеля к бумаге, совсем чуть-чуть, не прекращая такого необычно смелого вращательного движения, как я тебе сказала: нельзя останавливаться. Едва заметные штрихи создадут иллюзию круга, но одно движение по отдельности не создаст круг. Если рисовать круг этим методом, придется прийти к выводу, что круга нет. Есть быстрое вращательное движение, от плеча. Сначала грифель движется в воздухе, потом, как игла проигрывателя, опускается на бумагу, и движение продолжается. Нужно едва-едва касаться бумаги, и какие-то касания оставят след, а какие-то не успеют, когда карандаш чуть приподнимется. Круг останется на листе как эхо.
Если следовать этому методу, круг больше похож на гнездо, чем на яйцо, на много попыток начать, чем на завершение, на человека, чем на бога, на то, что прорастает по краям карантина, а не на то, что примерно выжило внутри.
Я буду смотреть новости, и, может быть, снова поставлю чайник, пока ты все легче будешь держать карандаш, все глубже дышать. Я снова услышу, что нельзя принимать гостей, и, как знать, может, расстроит тебя круг настолько, что ты выскочишь из моего дома, толком не попрощавшись.
Я рискую сегодня, с этим немыслимым, идеальным кругом, остаться одной. Но ты всегда рискуешь больше, бегущее дерево, ты не любишь посторонних людей: стоять у их дверей и ждать, искать подходящее приветствие, пытаться понять их жесты, неловко цепляться за крючки интонаций. Как с голодной птицей, я с тобой осторожна. Я иду к двери, и со мной к тебе катятся кривенькие, колючие круги, ждущие тебя с неразборчивой радостью потерянных предметов.
© Анна Николаева, 2022
Pentimenti 